— Да зачем вам тряпки‑то? Оружие возьмите, деньги, а штаны с сапогами оставьте, холодно ведь ночью‑то, да и стыдно как‑то в городе без всего появляться, — продолжила уговоры жертва, хотя не стала искушать судьбу и между делом медленно расстегивала застежки куртки.

— А что, нагишом — голышом даже смешнее будет! Будешь знать, барчук, как в чужие дела нос совать и по лазам чужим шастать! Щас морока, зато наперед наука, — рассмеялся разбойник по имени Фраб, отбирая меч и отвязывая от пояса уже не так туго, как несколько дней назад, набитый деньгами кошель.

— Да что ж мне, портки обмочить что ли, чтоб вы их на мне оставили, супостаты?! — разыграл возмущение на грани истерики Вебалс, стараясь еще больше отстраниться от давящего на горло лезвия.

Необычное предложение обираемого рассмешило бандитов. Фраб омерзительно захихикал, а его напарник громко заржал, и сам отвел немного в сторону лезвие, чтобы ненароком в приступе неудержимого смеха не зарезать такого веселого «клиента».

— А что, это идея, давай, дуй! — махнул рукой Фраб, к радости колдуна прекратив пронзать воздух тонким, крысиным писком. — Если обдуешься, то портки, так уж и быть, оставим.

— И сапоги в придачу, а‑то вдруг и туда затечет! — продолжал развивать остроту Кареев, дрыгая головой и брызгая слюной прямо в лицо жертвы.

— Не буду, — твердо заявил Вебалс, лицо которого вдруг стало каменным и необычайно серьезным. — Ваша беда в том, что вы слепы. Вы смотрите, но не видите ничего вокруг. Считаете себя охотниками, в то время как всего лишь слабые, беззащитные создания, чьи жизни рвутся, как паутинки, всего лишь от легкого дуновения. Не пройдет и минуты, как вещи снова станут моими, вы окажетесь мертвы, а я не пошевелю для этого даже пальцем.

Как только колдун начал проповедь, разбойники прекратили смех и, не моргая, уставились на «спятившего барчука»; уставились и не заметили, как сзади зашевелились кусты.