— Кто, кто из вас, балбесов, трезвонить вздумал?! — кричал на часовых Марвет, щедро раздавая тычки, зуботычины и затрещины. — Город весь перебудили, мерзавцы! Вон, вон, полюбуйтесь, тетери, ваших рук дело, вы натворили, деревенщины сиволапые!

Все девяносто два бойца ополчения уже заняли позиции на стенах, но к первому и единственному рубежу обороны все продолжал стекаться народ. Голые мужики с факелами, дубинами, топорами и кольями; бабы с коромыслами и ведрами воды, приготовленными на случай, если начнется обстрел огненными стрелами; малая ребятня и городская верхушка, желавшие поглазеть, что произошло.

С высоты крепостной стены перебуженный город был виден как на ладони. Дать отпор напавшему ночью врагу спешили все: и мал, и велик, люди обоих полов, всех возрастов и сословий. Исключение составляли лишь два — три десятка перепуганных приезжих, мечущихся в незнакомом лабиринте деревянных домов, изгородей, сараев, свалок и заросших диким лопухом огородов. Они были не способны самостоятельно, без помощи местных жителей найти спасительный выход из бесконечных тупиков и развилок.

— Марвет, ты того, не лютуй, остынь! Мы ж, как ты учил: чужаков заметили и в колокол дали! — визжал настигнутый сотником часовой, пытаясь прикрыть руками голову от сыпавшихся на нее ударов. — Ну, струхнули малость, не распознали, кто едет.

— Не распознали?! Я вам покажу, не распознали! — продолжал Марвет воспитывать кулаком паникеров, разозлившийся не столько из‑за их трусости и непроходимой глупости, сколько потому, что шишки со стороны возмущенной и перепуганной ложной тревогой городской общины посыпятся именно и только на его седую голову.

В окрестностях было светло как днем от света более сотни факелов. К городу медленно двигалась кавалькада вооруженных всадников. Хоть воины и были чужаками, но они не принадлежали ни к зловещим силам тьмы, ни к грозным разбойникам.