Она забыла о другой рыбе, бьющей в лодку снизу и тянущей сеть в глубину. Она сидела на дне моторки, в воде, и смотрела, смотрела, как гаснут золотые зори на крупных чешуйках, а глаза диковинной рыбки словно бы вели за собой. Где-то там, откуда приплыла она, непостижимый ветер пустоты гнал черные волны галактических бурь, которые способны погасить даже звезды, будто это слабенькие огоньки далеких свечей. Лица Ольги разом касались жар и лед, и страх, какого не ведало ни одно земное существо, разламывая ей не только нервы, но и кости, скручивая в гнилые веревки мышцы, и в то же время могучая радость, прерывая дыхание счастливым всхлипом, швыряла ее на солнечных качелях от холодной голубизны нетемнеющего неба к красному пламени негаснущего солнца. Ольга прикусила иссохшие губы и вдруг застонала от жалости, похожей на то покаянное отчаяние, которое овладевает матерью, почуявшей боль своего ребенка. Кто плачет в ее ладонях об угасающем, о несвершившемся, о загаданном, непережитом?
Ольга застонала, сознание вернулось к ней. Рядом встревоженно дышал Амур. Рыбка все еще лежала в ее ладонях, и глаза ее меркли. Ольга смотрела, будто слушала и пыталась понять: И вот смутная догадка кольнула ее в сердце: торопливо, пока понимание не покинуло ее, Ольга окунула руки в воду. Какой-то миг рыбка еще полумертво не покидала ее ладоней, а потом, теряя знакомые очертания, тугой золотистой каплей ушла в глубину.