* * *
Дверь камеры отворилась. За Колчаком "пришли".
Однако когда заключенный глянул на конвойных, в глазах его читался не страх, нет — в них читалась решимость. Лучик надежды ещё не погас. Но уже ничего нельзя было изменить…
Колчак тяжело поднялся, расправил плечи. Один из пришедших зачитал постановление, а вместо этого мог просто сказать одно слово. Расстрел.
— Разве суда не будет? — лучик надежды угасал с каждым ударом сердца.
Ответом было молчание. Сам заключенный и так понимал, что нет, но всё-таки…вдруг…
Поздно надеяться: постановление уже есть. Значит, всё-таки расстрел? Пусть!
— Какие есть просьбы и заявления? — нарушил молчание вопросом зачитавший приказ тюремщик.
— Могу ли я встретиться с Анной Васильевной Тимирёвой?
— Нет. Есть ещё какие-нибудь просьбы?
Колчак качнул головой. Просьб больше не было. Встреча с любимой было тем последним и единственным, чего ещё хотел обречённый на смерть адмирал.
Александр Васильевич вышел в коридор, где его окружили конвойные. Лицо обречённого было бледно, но на удивление спокойно. Как же разительно отличалась физиономия коменданта! Тот заметно нервничал, боялся чего-то, ждал, как бы ничего не пошло не по плану….
А из волчка двери одной из камер возлюбленная не успела взглянуть в последний раз в жизни на своего любимого. Только краешек шинели, лоскут ткани…Его образа Анна Васильевна никогда не забудет. Лишь им одним Тимирёва будет жить ещё долгие и долгие годы. И через много лет сердце будет биться, едва мелькнёт в мыслях лицо любимого…