— Татары?! — охнуло вече. — Снасильничали?!

Даже колокол стих... Только эхо долго звенело еще над Ярославовым дворищем.

— Да не могет того быть! — возмутился кто-то. — Княжьи татары — бесермене смирные!

— Бесермене — они и есть бесермене! — осадили несогласного.

Где-то над толпой поднялась и опустилась дубинка. Несогласный больше не возражал.

— Злы-дни-и-и! — дружно возопили подкупленные заранее вечевые крикуны. — Не-хрис-ти-и-и! Бал-вох-ва-лы-ы-ы!

— Сам Арапша, воевода татарский, над бедняжкой измывалси-и-и! — громко запричитал конопатый.

— Арапша?! — Удивление и возмущение слышалось в пронесшемся над толпой возгласе.

Татарского нойона, служившего при княжеской дружине, знали многие. И темных делишек за этим язычником-иноверцем пока не замечалось.

Опомниться изумленным новгородцам Мишка не давал.

— Бесермены княжьи лютуют в господине Велико-о-ом, — надрывался оратор. — Так доколе терпеть будем бесчинства нехристей, братия-а-а?!

— До-ко-ле?! — слаженным многоголосым басом подхватили из толпы крикуны-подпевалы.

— Доколе? — отозвалось-таки взбудораженное заводилами вече.

Толпа разогревалась, и конопатый принялся за главное:

— А ведь в сем княже Александр пови-и-инен! Пошто князь бесерменами себя окружи-и-ил?! Пошто в дружину свою иноверцев принима-а-ает?! Пошто чернокнижие и колдовство богопротивное привеча-а-ает?

— По-што? — вновь ладно, как по команде, вопросили луженые глотки купеческих людишек.

На этот раз вече, однако, замялось, засомневалось, загомонило вразнобой. Одно дело возмутиться бесчинствами пришлых иноверцев, и совсем другое — кричать супротив князя, не единожды уже спасавшего Новгород от лютого ворога.

А Мишка Пустобрех все гнул свое, припоминая до кучи былые «грешки» Александра Ярославича: