– Ну что же, граф Гаспар, – все тем же ровным, не выдающим никаких чувств голосом произнес рыцарь, – не будете ли вы столь любезны приблизиться и подписать эту грамоту?

– Но я же еще не принес вассальную присягу, – обнаруживая определенные знания законов, дрожащим голосом ответил тот. – Будет ли считаться законным такое пожалование? К тому же его по закону должен утвердить папа или, на худой конец, император…

– Кто и как утвердит это пожалование – не ваша забота! – жестко ответил рыцарь. – А вас, ваше преосвященство, – обратился он к епископу, – и еще одного-двух присутствующих здесь благородных господ попрошу поставить свои подписи в качестве свидетелей.

Более не рискуя препираться, Гаспар, оставляя глубокие царапины в толстом листе, дрожащей рукой вывел свое имя и облегченно вздохнул. Вслед за ним, не теряя присутствия духа, оставил подпись епископ Жерар. Под ним небрежным размашистым росчерком расписался и шателен, который отметил, что новый граф, говоря об утверждении дарения, первым назвал папу, а не императора.

Дождавшись, когда писец присыплет грамоту песком, вытащит деревянные клинышки и свернет ее в трубку, шевалье де Вази положил ее в седельную суму, не проявляя ни малейших признаков усталости, легко поднялся в седло и, возглавив свой отряд, более не говоря ни слова, поскакал в сторону гренобльского бурга. Точнее, в направлении дальнего леса, на пути к которому, как раз между замком и городом, лежало большое кладбище.

Всадники исчезли так же неожиданно, как и появились, растворившись в предрассветной дымке, выползающей с опушки и укутывающей поле, посреди которого все еще лежал мертвый граф. Остальные участники этих странных и удивительных событий стояли молча, пока вдали не затих ровный топот копыт, а вскоре слуги подогнали телегу. Дождавшись, когда тело графа погрузят, присутствовавшие медленно побрели следом в сторону ворот замка.