Вот, как сейчас, только то, конечно, не то было, трюфели ибо - особые существа в сём царстве: они на тебя не червячными головками, а самым, что ни скажи, человечьим моргалом моргают, да так, что ажно и боязно-то бывает: что как они там в себе и думать ещё кумекают. Пукой чудской отточеной эти глаза разрезаю, чтоб не казалось, что из туяска укоризною бельмы сии на меня озираются. А некие, я видал, эти глаза вёрткие выковыривают и готовят от трюфелей сих кошерно. Вот уж истинно безответность! А то еще говорят о твоих, метис, родичах, что, мол, понимают всё и глядят, а адекватно вслух отразить ситуацию не в состояньи. Какое там! Те кобели и подруги их могут, по крайней хотя бы мере, той рыбой ходить, что имя ей - Юз, помелом, когда не купировано (словцо-то неверное: коли от "купно", так "откупировано" вернее) вихлять, а и лаять способны. чему побои на обоих - свидетельство краше, чем Иеговы. А на арапов-мавров Пётр, полагая себя духовнее оных по православию, их, монофизитов, ровно вдвое, злобы под сердцем не задерживал, а полагал даже младшенького из братьёв на собственной своей сестры поженить, девке, понятное дело, телом белой и косой дорастающей до того места. где у кабыздоха хвост начинается, а кабыздох оный страшно залился вдруг лаем и очертеня диавольски голову свою кабыздошью с лаем, из лёжки зайца подняв, за косоглазым по пущеневольнической своей врождённой необходимости побежал, оный же русошерстый таковыми цик-цаками пса петрова замотать решил, что сразу видать, что тутошний, а не городской ни разу, и среди хуторских никто так между деревьями не просигает, да и не живут, знамо, зайцы на хуторах, а которые кролики, так те в клетах, а карликовые - на поводочке, зулотом золочёном. Пётр кричит андалузцу, кудаж, мол, ты, дурень безмозглый, за косым учесал умотаться без толку-то всякого, когда хозяин твой без бердана, а с туяском разве вдобно за зайцем бегать?