На миг зажал трубку ладонью, выкрикнул:

— Не придет! Звонил…

— Как звонил? Откуда?

— Не знаю, не знаю…

— Ты ему сказал, что я здесь?

— Сказал. Велел передать, чтобы ты шел.

— Куда шел?

— Домой или куда там?.. Нету дела, все… Заявление забрали.

— Кто забрал?

— Да они же. Пришли, сказали: ведьмы боятся… Их право.

— Чего мне-то не сказал? Я же тут.

— Да вот! — Аверкин мотнул головой на зажатую в руке трубку. — Не оторвешься.

Выругавшись, Савельев вернулся в кабинет, ни слова не говоря, убрал со стола бумаги, подергал ящики — заперты ли, поглядел на женщину. Она стояла у двери, с напряженным ожиданием смотрела на него.

— Все, мадам. Сеанс окончен. Заявления нет, пострадавших нет, виноватых нет. Все.

Он злился на себя, на Демина, на эту женщину.

— Прощайте. Она кивнула и улыбнулась так, что у него затомилось сердце.

— До свидания, — сказала многообещающе и исчезла. Только что стояла в полуоткрытых дверях и вдруг пропала. Ни шагов по коридору, ничего, Савельев выглянул — пусто. И ни посетителей в коридоре, никого из сотрудников. Понятно — воскресенье. И все-таки жутковато было от такой пустоты. И голос Аверкина в глубине коридора казался далеким и глухим, нереальным. "И впрямь ведьма, — подумал Савельев. Но подумал как-то весело, будто они, ведьмы, каждый день перед глазами. — Конечно, каждый день, — все так же весело подумал он о себе. — Что ни встречная, то и ведьма. Голодному любой кусок — пирожное…"

Вот уже второй год Савельев бедовал в одиночестве, хотя по документам третий год числился женатым. Засидевшись в холостяках, он не рассчитал и ухватил молодую Тамарочку, на одиннадцать лет младше себя, — ему тридцать два, ей двадцать один. Больше года прожили не то чтобы душа в душу, но и не из души в душу, и Андрей начал привыкать к мысли, что так и полагается.