Ничего не получалось. Звезды были далеки, ручей молчал, травы не певучи. Он удовлетворялся воспоминаниями, и в следующий выходной снова ехал в Епифаново. И теперь туда же. Андрей не читал дорогой. Раньше без верного собеседника в виде любого популярного журнала не мог скоротать дорогу, теперь ему были интересны собственные мысли, желанны свои чувства. Пассажиры, сидевшие рядом, думали: "Умаялся мужик, спит". А он, если и задремывал под монотонный говор, под гул двигателей электрички и стук колес, то ненадолго. Но и в дреме ему было хорошо наедине с собой. А в этот раз пришлось очнуться. В вагоне явно что-то происходило: из другого конца доносились возмущенные голоса, не похожие на обычную вагонную перебранку. Из общей разноголосицы выбивался дребезжащий старческий фальцет.

— Чего он тебе сделал? За титьки ведь не хватал?!.

— Молодец девка! — перебивал другой голос, женский. — Пристал бы ко мне, я бы…

— Да кто к тебе пристанет?

— Ах ты старый пень! Я что, по-твоему…

— Ладно вам! — рассудительно сказал кто-то густым басом. — Человеку, может, врача надо.

— Милицию надо! — не унимался старик, Андрей вздохнул — так не хотелось ему ввязываться.

Привстав, поглядел через головы пассажиров, Все крутили головами, но не вскакивали, боясь потерять место, поскольку в проходе стояли другие пассажиры, безместные.

— Он сейчас очнется.

Андрей узнал бы этот голос из тысячи! Раздвигая пассажиров, он заспешил в другой конец вагона. Там, загородив проход длинными ногами в грязных кедах, полулежал на сиденье патлатый парень. Лицо его было совершенно белым, почти зеленым, как у покойника. А возле, положив руку на его лоб, сидела, тоже бледная, Гиданна.

— Вы?!

Она виновата вскинула на Андрея глаза.

— Я ненарочно.

— Опять ненарочно?!

— Он сейчас очнется.

— Очнется, жди, — заскрипел старик, сидевший напротив. — Так врезала…