Наконец разговоры постепенно прекратились, и вокруг ― над головой и вдоль стен ― стали зажигаться яркие, ослепительно яркие огни. Пятьдесят пять цветных ламп и три прожектора ― хозяйственно подсчитал Васильков. Мартын Еврапонтьевич снова заерзал на стуле.
― Жарко, ― жалобным голосом сказал он. ― Ничего, ― моментально отозвался режиссер, ― так полагается, придется потерпеть, зато светло, чувствуйте себя как дома.
К их столику подкатили две камеры.
― Левая, ― деловито принялся распоряжаться Въехал, ― будет работать крупным планом на меня, правая ― на него и на общий план. Учтите, ― повернулся он к Василькову, ― трансляция прямая. Так что…
Вдаваться в какие-либо уточнения режиссер счел необязательным: слава богу, собрались не идиоты ― и сами должны понимать… Он достал из кармана листок с текстом, отпечатанным на машинке, и, разгладив, положил перед собой.
― Сценарный план, ― вальяжно сообщил он. ― Тут все написано, что надо говорить, даже мои вопросы ― и те написаны, так что вам остается только читать, от себя выдумывать ничего не нужно. Читать-то умеете? ― вдруг неуверенно добавил режиссер. ― Могу, ― с достоинством ответил Васильков и нахмурился, разбирая первые строчки.
«Дорогой Мартын Еврапонтьевич, давно ли вы занимаетесь сельским хозяйством?»
«Я родился в тысяча девятьсот втором году в семье крестьянина, по национальности русский, вот сами и судите: почти целый век. Нынешние достижения сельскохозяйственных наук значительно облегчили мой труд земледельца. По сравнению с тысяча девятьсот тринадцатым годом, как сейчас помню…»
― А я не помню, что было в тринадцатом году, ― сказал уныло Васильков и отложил текст. ― Неважно! ― воскликнул режиссер. ― Вы не помните, но я-то вам все написал! Читайте! ― Нет, ― возразил Васильков, ― я тут ничего не понимаю. Цыфири какие-то… И это… кавыки перед словами… А на что они? ― Так это же цитаты! ― с отчаянием пробормотал режиссер. ― Слова великих людей! И цифры замечательных свершений!.. ― А где мои слова? ― Дальше! ― Нуко-сь…