Тотчас левая камера подплыла к режиссеру, и над ее объективами вспыхнул зеленый огонек.

― Я родился… ― деревенеющим голосом начал Васильков.

Режиссер обдал его убийственным взглядом и, приторно улыбнувшись, торопливо заговорил:

― Добрый день, дорогие друзья. Как всегда, по субботам, мы встречаемся с вами у домашнего экрана, чтобы вместе подумать, поспорить, помечтать… Вы уже познакомились со многими интересными людьми… А вот сегодня к нам в гости неожиданно приехал знатный земледелец Мартын Еврапонтьевич Васильков…

Лампочка на правой камере, крупный план. На мониторе, загораживая экран с обеих сторон, зачем-то стояли довольно широкие никелированные щитки, и потому Василькову пришлось изо всех сил вытянуть шею, чтобы увидеть свое лицо. Он обнаружил себя в профиль, с задранным подбородком и в страшно неудобной позе ― казалось, еще немного, и столик треснет, посыплется на пол, и тогда Васильков вывалится из экрана.

Мартын Еврапонтьевич попытался увидеть себя анфас, но ничего не получилось. Он дергал головой, пожимал плечами, строил жуткие гримасы, изгибался во все стороны ― тщетно! Он был виден только в профиль. Наконец камера отъехала, и Васильков громко, с облегчением вздохнул.

― Мартын Еврапонтьевич, ― сказал режиссер, ошалело глядя на своего подопечного, ― сделал удивительное открытие. Впрочем, попросим его самого рассказать об этом. ― Лампочка на правой камере, общий план. ― Скажите, пожалуйста, Мартын Еврапонтьевич, с чего же все началось?

Васильков вперил в режиссера немигающий взгляд, набрал в легкие побольше воздуха…

― Я родился на масляную в тысяча девятьсот втором году в селе Красавки, ― единым духом выпалил он и замолчал, чувствуя, что не на тот вопрос отвечает. ― Ето… ― поправился он, ― началось все очень просто. Я сызмальства любил сажать картошку…