— Ты, — хрипло начал он, облизываясь, — ну, сука, я тебя…

Рожа его налилась закатным багрянцем.

— Вениамин Михайлович! — Пал Палыч, поправляя очки в тонкой золотой оправе, протрусил между людьми, схватил Борова под мышки и стал поднимать. — Я прошу прощения… Мы все просим… Вы… Шульга, отпусти группу! Товарищи, занятие окончено. Вениамин Михайлович, прошу в столовую… Всех прошу… Шульга, иди отсюда! Ко мне через полчаса!

Народ потянулся в лагерь, причем Вика с Леной на прощание одарили Тимура многозначительным и, как ему показалось, многообещающим взглядом. Он тоже зашагал к домикам, а за спиной ревел оклемавшийся Боров:

— Он меня опрокинул!!! Урою суку!…

Тимур шёл ровно, не ускоряя шага и не оборачиваясь.

— Вениамин Михайлович, я вас прошу…

— Да я… как тебя, Палыч, я ж его завалю! Не погляжу, что пацан! Он… б… он меня ударил, ты понимаешь?! Я Костюхе скажу, он…

— Вениамин Михайлович, давайте не будем доводить это недоразумение до сведения Константина Григорьевича…

Через двадцать пять минут, помывшись и вместо тренировочного камуфляжа надев джинсы с футболкой, Тимур встал на пороге кабинета Пал Палыча.

— Успокоили клиента? — Директор лагеря сидел за низким столом и смотрел в экран ноутбука.

— Клиента, — повторил он, не поднимая глаз. — А ты знаешь, что это за клиент?

— Боров.

— Чего?!

— Вениамин Михайлович Кацюбинский. — Тимур пожал плечами. — Друг Константина Григорьевича.

— Друг! У таких, как эти господа, не бывает друзей — только деловые партнеры. Подельники. Кореша. А Константин Григорьевич — один из соучредителей нашей фирмы! Треть этого лагеря ему принадлежит, понимаешь ты? — Пал Палыч посмотрел на Тимура поверх экрана. — И мне перед его «другом» только что ковриком расстилаться пришлось, чтобы успокоить!

Тимуру ничего не оставалось, кроме как опять пожать плечами: