— Нет, не раздражало бы, — твердо сказала я. — И не твое дело, почему. Это мое право — раздражаться или нет. Запись на домашнюю камеру меня не раздражает! А то, в чем ты сейчас признался, раздражает. Я не согласна!

— Послушай...

— Не согласна!

— Из принципа?

— Да хоть из вредности! Это мое право!

— Пусть так!

Он наклонился над столиком и быстро провел по нему рукой. Бумаги вздыбились, как льдины, самый крайний из полученных айсбергов тяжело заскользил и рухнул на пол, расслаиваясь при падении. Алехан вышел из комнаты, хлопнув дверью. Занавеска на окне рванулась за ним, но сразу же успокоилась.

Я подняла лежавшие на полу бумаги. «Вес, опять вес, предметы, которые находятся в комнате случайно, предметы, которые находятся не на своих местах, обычная температура, которую вы выставляете, напитки, которые вы обычно употребляете после 16 часов (если это коктейли, назовите точное соотношение ингредиентов), ваш режим питания, примерный состав продуктов (завтрак, обед, ужин, если есть промежуточные приемы пищи, назовите их), назовите точно, какую одежду вы надевали все семь дней до съемок (заполняйте так: день недели, температура воздуха, рабочие мероприятия (если есть), досуговые мероприятия (если есть) и тип одежды...»

— Алехан! — позвала я, усаживаясь с бумагами на диван. — Говоришь, съемка для семейного архива?

Он не отзывался.

— Все семь дней ты записывал, в чем я ушла на работу! И, кстати, расспрашивал меня о «рабочих мероприятиях», я теперь это припоминаю. Они снимали, как я моюсь в душе? А как мы занимаемся любовью?

— Мы уже очень давно не занимаемся любовью, — сказал он, появляясь в дверях.