- Пойдешь с нами, - сказал он.

У него был какой-то плоский, невыразительный голос. Акцента я не определил, но не англичанин, точно.

- Зачем?

- Ты пойдешь.

- Куда?

- Ты пойдешь.

- Сам знаешь, не пойду, - сказал я доброжелательно, протянул руку и нажал кнопку настольной лампы.

Внезапно наступившая кромешная тьма дала мне преимущество в две секунды, как раз чтобы вскочить, поднять тяжелую угловатую лампу, крутануться и двинуть ее основанием в сторону говорившей маски. Раздался глухой стук и хрюканье. Повреждение, понял я, но не нокаут.

Весь в заботах о полицейской дубинке, находившейся где-то слева, я отскочил от стола и совершил короткий спринт к двери. Но мой противник не терял времени, тыча в темноту дубинкой в надежде попасть в меня. Луч фонаря вырвался'из его руки, пробежал по комнате, заслепил мне лицо и подпрыгнул, когда бандит бросился за мной.

Я увернулся, но с прямой дороги к двери пришлось уйти, и тут я увидел, что резиновое лицо, которое ударил лампой, уже совсем рядом.

Луч фонаря заметался по стенам и замер на выключателе у двери. Прежде чем я успел бы добежать до нее, рука в черной перчатке скользнула вниз и включила пять двойных настенных светильников, десять лампочек в форме свечей без абажуров холодно озарили квадратную, обшитую деревянными панелями комнату.

В ней было два окна с зелеными, до полу, шторами. Один ковер из Стамбула. Три разнокалиберных кресла.

Один дубовый сундук шестнадцатого века. Один стол орехового дерева. Больше ничего. Суровое место, отражающее столь же суровую, спартанскую душу моего отца.

Я всегда соглашался с теорией, что лучше всего бороться с похитителями в самый момент похищения: будет больно, но сразу тебя не убьют, потом - да, но не в начале, и если ты не рискуешь безопасностью своих близких, то глупо сдаваться без борьбы.

Что ж, я боролся.

Я отчаянно боролся еще полторы минуты, но за это время мне не удалось ни выключить свет, ни удрать за дверь или с грохотом сокрушить окно. У меня были только руки, а этого маловато против дубинки и револьвера. Одинаковые резиновые лица, начисто лишенные человеческого выражения, уже действовали на нервы, и, когда они надвинулись на меня, я попытался, пусть и вопреки здравому смыслу, сорвать чью-то маску, но пальцы только скользнули по плотной гладкой поверхности.