Помощник директора повел себя именно так, как это представлялось Джереми: орал, топал ногами на служащих, проклинал себя и арендную плату, принятую от маньяка Флинна. Но после того, как и в вечернем выпуске не появилось сообщений о кровожадном хищнике на свободе, он решил махнуть рукой на эту идиотскую историю. А несколько раньше, в час отхода парижского экспресса, вокзальная публика глазела на седого всклокоченного мужчину в грязном костюме и с одним маленьким саквояжем, садящегося в первый класс.

В госпитале, конечно, уже не было старенького врача, который поил Джереми абсентом, да и никого другого, кто помнил бы мадам Флинн, не осталось. На него смотрели с участием и профессиональным интересом и отнюдь не спешили делиться сведениями из архивной истории болезни. Джереми был тих и кроток, в поезде он успел привести себя в порядок и выглядел не умалишенным, а разве что несколько взвинченным. Он покорно выпил мутноватой воды с мятным запахом, он раздал неимоверное количество франковых бумажек разного достоинства, он клялся, что не имеет никаких претензий к врачам и желает только одного — увидеть небо, в которое смотрела его умирающая жена… Адрес лепрозория ему дали.

Коридор и комната несли на себе отпечаток подвижничества и падения. Здесь и в самом деле работали подвижники и падшие — кто еще возьмется за безрезультатную и отвратительную работу? Главный врач был подвижником. Он был молод — годился Джереми если не в сыновья, то в племянники, — черен и небрит, и говорил с южным акцентом. Смешно и неуместно здесь, половина гласных выходила как «э»: «Ведь это было зэдолго дэ меня…»

— Ведь это было задолго до меня, вы знаете, я тогда еще даже не был в штате, я был студентом… А что вы хотите узнать?

Если он и был встревожен, то не за свою задницу, как прочие. Как бы этот иностранец не нажаловался в Париже, да не сократились бы поставки медикаментов…