Ли не гнушалась сама носить ведра с опилками в клетки, промывать потертые лапы и сопливые носы. Ни опаски, ни брезгливости не было между хозяйкой и львами — именно хозяйкой, не дрессировщицей. Она не принуждала их, она играла со страшными хищниками, как девочка играет с котятами. Она могла скрутить два хомута из кусков брезента, надеть их на Соломона и Плуто и, усевшись в тачку уборщика, разъезжать по арене. Могла притащить патефон и танцевать, побуждая зверей притопывать и мотать головами в такт. То и другое не входило в порядок репетиций, а было всего лишь отдыхом от серьезных задач.

Умные люди говорили, что хищники есть хищники, бояться их естественно, отсутствие же страха опасно, и все это ни к чему хорошему не приведет. Умные оказались правы, хотя случилось не совсем то, чего они ждали. Сперва Ли стала жаловаться на недомогание — лихорадку, ломоту в костях, и на гребешке после причесывания оставалось слишком много волос. Она не особенно тревожилась, считая это последствиями родов, но знакомый врач со странной настойчивостью уговаривал пройти обследование. Джереми хотел бы забыть прощальную улыбку жены на крыльце госпиталя, хотел бы перестать снова и снова в повторяющихся снах ожидать ее у этого госпиталя на окраине Парижа… Две недели врачи вздыхали, ссылались друг на друга и увещевали подождать еще два-три дня, а потом один, самый старый и неулыбчивый, зазвал его из приемной в кабинет, пригласил сесть и сказал: «Милый, — проказа…», и вложил стакан абсента в мертвую руку Джереми. Ее уже не было в госпитале, прошло несколько дней, как ее отправили «туда».

Маленькую дочку Джереми не отдал родне и сам кормил ее молоком с маслом и пережаренной мукой по системе Черни — это, поверьте, не сложнее, чем выпаивать из бутылочки маленького львенка. Он не позволил себе умереть или потерять рассудок, но статьи о проказе в медицинских книгах были до того нестерпимы, что он вздохнул с облегчением, когда пришло письмо, извещавшее о смерти Ли. Господь милостив, так лучше.