— Он хочет убить меня! — взвизгнула женщина и заломила руки. — Скорее, на помощь! Он безумен! Скорее! — она вскочила, вся олицетворение ужаса, и замерла, картинно приподняв белую полную ногу, будто не в силах сделать ни шагу.
Зал замер. Тишина сделалась ощутимой и липкой. Будто кто чиркнул спичкой и воспламенил тот старый миф о созданной человеком машине, которая в один страшный миг набросится на людей и будет убивать их с истинно человечьим безумием и жестокостью. И все сидящие, облизывая пересохшие губы, во второй раз за вечер с охотой поверили в это и, где-то в глубине души ожидали, что в самом деле робот совершит что-нибудь чудовищное, кровавое, страшное, и они увидят настоящую человеческую кровь, и испытают настоящий, а не бутафорский ужас…
Все эти перемены и движения длились лишь мгновение, то мгновение, пока Гранд стоял на лестнице и оглядывался, решая, когда же сделать последние роковые три шага… От глаз охотников его скрывала пыльная занавеска. А подле занавески, с самого края, в воздухе болталось четвертое кресло. Пустое… Оно слегка покачивалось, призывая… И тут, будто игла впилась в его тело и от боли, пронзившей мозг, возникла странная незнакомая мысль: «Беги!», «Спасайся!», «Бунтуй!».
И он повиновался, будто это был приказ человека. Что-то сдвинулось в нем пока он поднимался по пути ликвидации, сюда, к этим трем последним, крашенным красным ступеням, на свой эшафот, кощунственно совмещенный людьми с театральной сценой… Гранд больше не принадлежал людям, он принадлежал только себе и это все решало. Осторожно он поманил кресло к себе. Оно дернулось. Не так резко! Кресло поплыло и ткнулось в пыльную штору.