"Не то", – ответил Ишизава на очередное письмо.

– Но, может быть, вы дадите какие-то конкретные зацепки? Хотя бы характер необычности… уродства?

– Вы непременно узнаете ее, когда увидите.

Он был все так же самоуверен и бесстрастен, но мне казалось, под респектабельной скорлупой бурлит нетерпение. Я не слишком любопытен, однако ситуация располагала к игре в догадки. Обычно я радуюсь, что Молли не умеет выдумывать, но сейчас мне не помешала бы дурочка с воображением – так, воздух посотрясать.

– А может быть, это любовь? – сказала бы она, хлопая крашеными ресницами.

Любовь? И мне вы будете говорить о любви? Я видел тревожное ожидание и наивные мечты, видел холодный расчет и слюнявую похоть, видел, как продавали честь и покупали верность… Не говорите мне об истинной любви! Ее придумали те, кто довольствуется ретушью и боится заглянуть в настоящие лица.

А человек, который ищет самую-страшную-женщину, явно не любовью озабочен.

– Тогда, может быть, это его внебрачная дочь?

– И он знает лишь о ее замечательном уродстве? Чушь.

– Хитрый пиар-ход: оплатить косметическую операцию для самой безобразной? Ишизава собирается стать президентом Черной Грязи?

– Уже интересней.

– Или разжигание конфликта с Афродитой: отправить ее туда послом, чтоб передохли от отвращения.

Мой хохот дико прозвучал в пустом кабинете. Надо же, куда может завести фантазия после недели бесплодных поисков!

Я столько дней вглядывался в безобразные лица, что обычные люди стали казаться мне уродцами, искаженными версиями чудовищных образцов. Я машинально искал в случайных прохожих отклонения от стандарта и с удовлетворением отмечал: вон у того глаза расставлены отвратительно широко, а у этого нос скошен набок, а у той густо намазюканной дамочки мочки ушей разной формы. Красивые, близкие к идеальным лица стали вызывать у меня болезненную подозрительность, ожидание подвоха.