Дело, может, и хорошее — только не для того, кто выбрал карьеру в тайной службе.

То, что все трое не имели ни малейшего отношения к сегодняшнему — точнее, назначенному на сегодня — покушению, было вполне очевидно. Даже господин начальник канцелярии не сделал ничего, хотя был врагом явным, вставшим в полный рост еще в первый день после переворота, и не стеснявшимся того. То ли удачу господин Кромер испытывал, то ли терпение начальства… а начальство испытывало — на нем — верность многих своих предположений, планов и действий, а попутно и приглядывало за тем, что происходит вокруг агайрца. Потому-то начальник канцелярии и дальше мог не бояться ни ареста, ни ножа в спину — пока не переходил от желаний к их осуществлению. Маяк — он и есть маяк, кто же в здравом уме будет его сносить, уж не уроженец приморского Брулена точно… Господин Эстьен был штучкой посложнее; его упорство в верности заслуживало уважения, а душевное противоборство между интересами личными и государственными было достойным предметом для наблюдений. Пожалуй, Эйк предпочел бы, чтобы победили личные пристрастия. Победи прагматизм и соображения рациональности, в тайной службе станет на одного лояльного сотрудника больше и на одного хорошего человека меньше. Только вот придется сегодня старшему цензору пойти на сделку с врагом, и придется — ради герцога Алларэ, которому любое действие непрошенных единомышленников повредит слишком сильно. Жаль, неприятный выбор, точнее уж — его отсутствие, но иначе не обойтись. Эстьен, конечно, встанет на первую ступеньку без колебаний, и это печально, потому что где первая — там и вторая. Причину, по которой алларец счел регента недостойным ни понимания, ни примирения, Эйк почитал совершенно осмысленной; да что там, он сам едва не покинул столицу, узнав об инциденте в тюремной крепости. Яну-Петеру было проще. Не оправдать — кое-что оправдывать нельзя, но хотя бы вынести за скобки: они с регентом видели один сон на двоих; но до чего же противно заставлять Эстьена идти против совести…