Следом за другими мы подошли к этой груде, не торопясь, разулись и бросили свою обувку к остальной. Как водится, постояли немного. Кругом были пышные домохозяйки в цветастых платьях, отставники в рубашках с закатанными рукавами, обнажающими бугры мускулов, лохматые студиозусы в форменных тужурках, коренастые нувориши в костюмах с искрой – именно они считают своим долгом швырнуть к изношенным туфлям, стертым сандалиям и матерчатым тапочкам дорогие штиблеты из лучшей кожи; их подруги, высоченные, белокурые, с холодными ангельскими лицами, в чем-то невообразимо воздушном, что надевается один раз и на откосе превратится в грязную тряпку. И все босы. Все едины. Все равны.

Потом мы, не сговариваясь, направились к Правому саду – не тому, где фонтан, а где монумент Акту об Отъединении. Идти босиком после жары было приятно. И пока что безопасно. Не то, что утром, когда на площади можно напороться на битое стекло.

Возле невысокой каменной ограды сада я остановилась и поставила сумку. Никто не возражал. Сидеть, опираясь на борт, было удобно, и открывался хороший вид на площадь и Кремль.

Удивительно, как прогрелся камень. Я чувствовала это сквозь ткань парусиновых штанов. Не припомню, чтоб в этот день, и главное, в эту ночь была плохая погода. Говорят, как-то тучи специально отводят. Но я в технологии не разбираюсь.

– Ну, что, разгонную? – сказала Настасья.

Я кивнула. Темнело, пора было начинать. Зульфия, с присущей ей восточной молчаливостью и сноровистостью, уже извлекала бутылки и штопор. Я достала кружки. Не дикари же мы, чтоб из горла пить.

К тому времени, когда выплыла луна , оркестры гремели, а груда обуви, казалось, сравнялась высотой с кремлевскими башнями, народ сидел и под этими самыми башнями, и на газонах бульваров, в садах и вокруг них. Одни пили, другие – так. Смотрели. Ждали.