Потом мать умерла. В одну из ночей она глубоко вздохнула и медленно затихла как фонограф, как старый, заводящийся ручкой патефон, что стоял на чердаке, покрытый простыней. Мать вздохнула и умерла. Жизнь отыграла на ней свою мелодию и естественным образом покинула тело.

Для Артура смерть означала перемены, но в еще большей степени — пустоту.

Он лишился ночей со звуками спящего человека, вечеров, проведенных за спокойной беседой или игрой в триктрак и вист, ленча о полдень, заранее приготовленного к его возвращению из конторы, пробуждений по утрам, когда его уже поджидали горячие тосты и апельсиновый сок. Теперь ему остался лишь небольшой отрезок автострады, который он преодолевал в одиночестве.

Он учился всему: как питаться в ресторанах, где купить одежду и белье, как сдавать рубашки, чтобы их заштопали и выстирали.

А в особенности он учился привыкать к появившемуся у него через шесть лет после смерти матери ощущению, что способен, пусть лишь временами, видеть будущее. Его способность не являлась чем-то тревожащим, или — после того, как он так долго прожил со своим даром — удивительным. Слово «ужасающим» никогда бы не пришло ему на ум, не наткнись он в одном из своих видений на ночь пламени и смерти, на ночь гибели.

Но он увидел ее — и этим отличался от остальных людей.

И поскольку теперь он считал себя почти что мертвецом, поскольку имел в распоряжении всего две недели, не больше, ему удалось обрести цель. Цель, которая даст смысл и позволит умереть без сожалений. Пока он сидит здесь, в кресле с высокой спинкой и подушечкой, посреди пустой гостиной своего восьмикомнатного дома, он не имеет цели.

Он не задавался вопросом о собственной кончине, — ему хватало тяжести, чтобы примириться со смертью матери — но знал, что однажды она наступит (хотя семена, посеянные ее смертью, должны прорасти в нем). Его собственная гибель станет чем-то совершенно иным.