Сын только отмахнулся. Он ходил по комнате, перебирал пальцами веревочки и тихо бубнил.

Наутро Удалов, проходя мимо открытых окон Горучетинспекции, услышал доносящееся оттуда бормотание. Он остановился, заглянул внутрь. Перед начальственным столом стояла девчушка лет десяти и послушно повторяла за начснабом Лапкиным, которого Удалов давно знал: "Пункт третий: поручить руководителям нижних управленческих звеньев… Не упадочнических, а управленческих, девочка! Если не запомнишь до обеда, мы с тобой лишимся компота".

На автобусной остановке в ожидании машины в область томилось два десятка школьников с веревочками в руках…

Трое юношей и первоклассник в очках ждали Удалова в конторе. Они были вежливы, но настойчивы. Удалову пришлось выслушать их тексты и послания соответствующих организаций. Затем Удалов покорно спросил:

– А где расписываться? В получении?

– Если есть круглая печать, – ответил один из ходячих документов, – ставьте мне на лоб.

– На лоб?

– Разумеется, чтобы видно было.

Удалов улыбнулся. Он достал из стола круглую печать, густо намазал ее чернилами и злорадно припечатал круглые лобики детей.

– Пускай теперь вас папы с мамами отмывают! – сказал он. Но когда подошел к очкастому первокласснику, рука его не поднялась:

– А еще куда можно? – спросил он.

Мальчик протянул ему ладошку. И Удалов припечатал ладошку.

Весь день по городу шастали входящие и исходящие. У некоторых детишек на лобиках стояло уже по три-четыре печати. А на щеках были подписи фломастерами.

Удалов перестал улыбаться.

А когда вечером вернулся из города усталый Максимка, лоб и щеки которого были густо разукрашены штампами и печатями, он собственноручно, несмотря на громкие вопли мальчика, который лишался честно заработанных денег, отмыл его в ванной так, что разве что кожа не слезла.