Сколлей не то что покраснел - побагровел. Мне уж казалось - я прямо-таки ждал этого, - что у него вот-вот мозги из ушей брызнут. Я уже видел это выражение безумной муки в сумерках у ресторана Ингландера. Пусть он был обыкновенный бандит, но я его тогда пожалел. И вы бы пожалели.

Когда он заговорил опять, голос его был очень тих - почти мягок.

- Что еще?

Малютка грек дрогнул. Его голос срывался от страха:

- Пожалуйста, не убивайте меня, мистер Сколлей! Моя жена - ее Грек забрал! Я не хотел ничего говорить! Он взял мою жену, он ее...

- Я тебя не трону, - еще спокойнее произнес Сколлей. - Только доскажи остальное.

- Он сказал: над вами весь город смеется.

Мы перестали играть, и на миг наступила мертвая тишина. Потом Сколлей посмотрел на потолок. Руки его были подняты к груди и дрожали. Он так крепко сжал кулаки, что казалось, будто жилы проступают сквозь рубашку.

- ЛАДНО ЖЕ! - крикнул он. - ЛАДНО ЖЕ!

И кинулся к двери. Двое дружков пытались остановить его, пытались объяснить, что это самоубийство, Что Грек на это и рассчитывает, но Сколлей точно обезумел. Он расшвырял их и бросился в черноту летней ночи.

В мертвой тишине слышались только тяжелое дыхание гонца да где-то внутри дома приглушенный плач невесты.

Затем тот молокосос, что проверял нас на входе, ругнулся и побежал к двери. Остальные не тронулись с места.

Не успел он добежать до большого бумажного трилистника, лысевшего в фойе, как на мостовой завизжали автомобильные шины и взревели моторы. Много моторов. Словно на заводе в день памяти погибших солдат.

- Гос-споди, помилуй! - взвизгнул мальчишка у двери. - Сколько их! Ложись, босс! Ложись! Ложись...

Ночь разорвали выстрели. Это длилось минуту или две - точно перестрелка в первую мировую. По открытой двери зала стеганула очередь, и лопнула одна их больших висячих ламп. Снаружи посветлело от пальбы винчестеров. Потом машина с воем умчались. Какой-то девица вычесывала осколки из взбитых волос.