- С пяти до восьми, в следующую пятницу, - сказал Сколлей. - В зале "Санз-ов-Эрин", на Гровер-стрит.

- Переплачиваешь, - сказал я. - Почему?

- Есть две причины, - сказал Сколлей. Он попыхал трубкой. Она явно не шла к его бандитской роже. Ему бы прилепить к губам "Лаки Страйк" или, положим, "Суит Капорал". Любимые марки всех дармоедов. А с трубкой он не походил на обыкновенного дармоеда. Трубка делала его одновременно печальным и смешным.

- Две причины, - повторил он. - Ты, может, слыхал, что Грек пытался меня кончить.

- Видел твою личность в газете, - сказал я. - Ты тот, который уползал на тротуар.

- Много ты понимаешь, - огрызнулся он, но как-то вяло. - Ему меня уже не осилить. Стареет Грек. Умишком хром. Пора на родину, сосать оливки да глядеть на Тихий океан.

- По-моему, там Эгейское море, - сказал он.

- Хоть озеро Гурон, мне насрать, - сказал он. - Главное, не хочет он в старички. Все хочет достать меня. В упор не видит, что смена идет.

- Ты, значит.

- Гляди, довякаешься.

- Короче говоря, ты платишь такие бабки, потому что наш последний номер пойдет под аккомпанемент энфилдовских винтвок.

На лице его вспыхнула ярость, но к ней примешивалось что-то еще. Тогда я не знал что, но теперь-то, похоже, знаю. Похоже, это была печаль.

- Иисус свидетель, по этой части я дела все, что можно сделать за деньги. Если кто чужой сунется, ему живо отобьют охоту вынюхивать.

- А вторая причина?

Он понизил голос:

- Моя сестра выходи за итальянца.

- За честного католика, вроде тебя, - беззлобно ухмыльнулся я.

Он опять вспыхнул, аж побелел, и на миг мне показалось, что я перегнул палку.

- Я ирландец! Чистокровный ирландец, без подделки, запомни это, сынок! - И едва слышно добавил: - Хоть и мало у меня осталось волос, она все равно рыжие.

Я раскрыл было рот, но он не дал мне и словечка вымолвить. Сгреб в охапку и придвинулся вплотную, нос к носу. Я никогда не видел столько ярости, горечи, гнева и решимости на человеческом лице. Как человек может быть уязвлен и унижен - в нашу пору ни у одного белого такого лица не увидишь. Тут и любовь, и ненависть. Они пылали в тот вечер у него на лице, и я понял, что еще пара шуточек, и я уже не жилец.