И дом сразу простил все и парням из "Света жизни", и продавцу из палатки, и даже ее хозяину, неопрятному крикливому армянину. Потому что дерево, оплетенное странным кабелем, неожиданно вспыхнуло, по мертвым сухим веткам побежали будто живые маленькие светящиеся огоньки.

- Ну, как, - радостно хлопнул по плечу выскочившего посмотреть продавца бригадир. - Сойдет?

- Красиво.

- Еще бы! На том и стоим. Ну, бывай...

"Газель", напоследок дружелюбно фыркнув мотором, уползла за поворот. Продавец вернулся в свое баночно-бутылочное заточение, щелкнул невидимым дому тумблером. Дерево погасло. Но вечером, как только пала темнота, оно засветилось снова. И с тех пор дом с нетерпением гнал солнце, как праздник ждал каждый новый вечер. Пациентки, гуляя вечером по дорожкам небольшого парка перед домом, часто засматривались на светлое дерево.

А потом зародилась традиция.

- Ребята, ребята, ну, замрите же! Нет, я так не могу. Витька, что ты все время дергаешься?!

Под деревом фотографировались на память, обычно все трое - молодой папашка и счастливая мать с вопящим свертком. А то и с двумя - бывало и такое, редко, но бывало. Дому льстило, когда он попадал в кадр, он старался приосаниться, принять официальный вид. Он часто представлял себе, как кусочек его южной стены, размноженный в тысячах снимков, стоит на полках шкафов, трюмо, каминов или покоится в талмудах семейных фотоальбомов.

Дом многое мог бы порассказать. В его стены, бывало, заходило и горе, случалось равнодушие, когда молодухи, нимало не смущаясь, парой росчерков подписывали какие-то бумаги, легко и быстро отказываясь от самого дорогого. Тогда дом хмурился, горбился под тяжестью лет, а главврач снова писал в мэрию о необходимости выделения средств на ремонт. Но счастья, великого женского счастья, изо дня в день переполнявшего дом от края до края, за все это время накопилось столько, что дом быстро приходил в себя, расправлял кирпичные плечи, пытался руками-балками прикрыть своих пациенток от всех невзгод. С каждым криком ворвавшейся в мир новой жизни, дом молодел еще больше, и главврач забывал о письмах, мчался в "детскую", и наслаждался многоголосой перекличкой, будто новоиспеченный отец.