Больше ничего Татьяна не смогла увидеть. Она вернулась в комнату и прислушалась к разговору на кухне.

— Вот скажи, батя, — медленно выговорил Роман. — Были ли… ли у тебя в жизни ситуации, когда ты струсил? Обделался?

После глубокого, скрипучего размышления отец ответил:

— Нет, Ромка. Никогда.

— Вот! — воскликнул Роман так громко, что Татьяна даже вздрогнула. — Вот за это я тебя и уважаю. Ты ни разу не обделался в своей жизни… Так почему же ты сейчас опускаешь руки?

Из груди отца вырвался долгий, тяжкий вздох.

— Кошмар какой-то.

— Да что это за словечко у тебя такое — "кошмар"? — рассердился Роман. — Ты его повторяешь, как заклинание. А ты знаешь, что слова, если их упорно повторять, могут и материализоваться? Серьёзно, батя! Что ты усмехаешься?

— Фигня это всё.

— Нет, не фигня! Не фигня! Так оно и есть.

Татьяна легла в своей комнате на кровать. Она пыталась не слушать, но поневоле всё слышала. По мере того, как отец и брат пили, их речь становилась всё более смазанной, тяжеловесной — особенно у отца. Его мысли всплывали на поверхность после долгой и яростной борьбы с какими-то подводными существами, которые своими мощными челюстями отхватывали целые куски от фраз, поднимающихся со дна сознания, кусали и трепали их, и они, как аквалангисты в кишащей акулами воде, выбирались живыми, но изрядно потрёпанными, куцыми и ущербными. Иногда всплывали лишь какие-то обрубки, смысл которых трезвому человеку было не дано понять.