«Как понимать такую наглость? Он что – из добровольных помощников Опоры Единства? Или все-таки это офицеры Свода, а комедию ломают для пущей секретности?»
– Сулвар, подите-ка сюда.
– Руку! Ладонью кверху! – потребовал Лараф, когда тот, пожав плечами, подошел вплотную.
Хлоп! – на ладонь Сулвара опустилась малая личная печать Лагхи Коалары.
Красная тушь еще не успела просохнуть, а егеря уже растворились среди редколесья, хотя ради этого им и пришлось перемещаться в названном Ларафом направлении очень, очень быстро.
Ни Сулвар, ни его спутники, ни гнорр не знали, что их короткая, дурацкая беседа спасла жизнь двум баронам Фальмским – Зверде и Шоше велиа Маш-Магарт.
3
– Вас, конечно, интересует многое, – сказал сергамена.
Точнее, эти слова принадлежали барону Вэль-Вире велиа Гинсавер, мощью своей природы принявшему гэвенг-форму баснословного хищника из итаркской чащобы.
– Интересует, – кивнула Зверда.
«Что делать!? Что сказать!? Чем откупиться!?» – стучались в ее сознание тревожные колокола страха.
– Но я, конечно, не отпущу вам даже этой предсмертной милости – знать истину. Потому что я немилостив.
Сергамена совершил новый прыжок и оказался в трех саженях выше Зверды и Шоши, утвердившись лапами на одинокой балке, торчащей из закопченной стены Южного замка.
Зверда понимала, что теперь сергамене достанет одного, ровно одного прыжка, чтобы уложить на месте и ее, и Шошу. Ловкость и стремительность сергамены таковы, что, еще находясь в воздухе, он сможет вспороть когтями шею барона, а, приземляясь перед Звердой – вскрыть ей живот той же самой, разукрашенной кровью Шоши, лапой.
Среди гэвенгов подобные мертвительные красоты являлись одним из высших проявлений верности «Эвери» – кодексу чести, предписывающему нерушимые правила жизни и смерти.