После революции квартиры часто перестраивали. Прежде они были задуманы разумно и удобно, для одной семьи, позже появились новые жильцы, несметная саранча, из комнат кроили новые помещения - множество убогих клетушек, среди которых затерялись кладовки, коридорчики, ниши, чуланы, темные закутки, а стены и двери то и дело менялись местами, и случалось, что дверь никуда не вела: откроешь, а за порогом стена.

Жильцы подозревали, что это неспроста, кто-то, видно, вздумал над ними подшутить и не угомонился, пока не добился своего: квартиры стали нелепыми и несуразными. Впрочем, как вся окрестная жизнь.

Каждая квартира была огромна, причудлива и неповторима. Каждая квартира была держава - множество лиц, разные племена, пестрое население, в котором имелись свои нищие, своя знать и свои пророки.

О, коммуналка, пою тебя как родину, мы все отсюда родом, ты живешь в каждом из нас, куда бы мы ни ушли и кем бы ни стали. Еще не сложены о тебе стихи, нет посвящений и поэм, что безусловно несправедливо, ты заслужила быть воспетой. Ты - выражение эпохи, радость вечной борьбы, трудное счастье, обретенное в бою. Ты вошла в нашу плоть и кровь, но где взять слова, достойные тебя?

Германов знал, что в каждой квартире есть партии, правящая верхушка, элита и оппозиция. В каждой квартире шла тотальная борьба всех со всеми, жаркие схватки, мимолетные перемирия, годами тянулась вялая окопная война; изредка соседи объединялись, когда их интересы сходились, чтобы вскоре распасться вновь.

Квартиры жили, не скучая, день и ночь напролет хлопали двери, разносились голоса, шаги, крики, смех и плач, ругань, и даже в глухие ночные часы, когда квартира забывалась в тяжелой дреме, слышались непонятные шорохи, стоны, легкий стук, шепот, неразборчивое бормотание, в коридорах поскрипывали половицы, но стоило бессонному полуночнику приоткрыть дверь и всмотреться в тусклое пространство, как скрип удалялся, точно кто-то невидимый колобродил тайно, не показываясь на глаза.