Страшно только первое время, страшно — до потери разумения. И тут не до веры, тут просто писк загнанного животного и безумное желание жить. А потом — привыкаешь. Подумаешь — пули над головой. Вот к жаре трудно привыкнуть, почти невозможно. Или к песку вездесущему, который забивается везде, в любые складки одежды, натирает, особенно — ноги, словно наждаком стачивает до кости. Становишься совсем дурным от этой жары и песка — на второй неделе начинаешь понимать, почему они здесь все такие бешеные. И сам становишься таким же. Потому что — все равно, потому что — в аду все грешники. Потому, что не веришь уже ни в Ад, ни в Страшный суд, потому что — что бы там ни было, хуже все равно не может быть. Сначала трясешься как желе, надеясь, что пули именно из твоего автомата уходят «в молоко», потом надеешься, что именно из твоего автомата был убит вот этот, бородатый, с особенно мерзкой рожей. Потом становится все равно какая у него рожа. Потом — кого, собственно, ты убил и как. Держал ли твой противник в руках автомат, или это был немощный старик, женщина, ребенок… Убивай всех, Бог заберет своих — у меня теперь много времени для чтения исторических сочинений…. Какой Бог? Наш или их? Да есть ли он?

Можно оставаться атеистом под огнем. Но невозможно — лежа с простреленным животом и бессильно наблюдая, как вездесущий песок покрывает разорванные внутренности коркой грязи. Слишком много боли. Я не мог вместить ее и не было мне утешения — я не верил в Бога, а поверив — возненавидел. Я хотел так мало — не испытывать эту боль и снова когда-нибудь увидеть снег.

Я сам этого хотел. Не чувствовать боли. Не принимать участия. Не переживать свои и чужие страдания. Устранится. Стать свидетелем, а не участником.

Я проклял Его.

И тогда Он исполнил мое желание.

Я больше не чувствую боли.

Я не чувствую голода и жажды.

Я не чувствую жару и холод…

Я не чувствую ничего — ни вкуса, ни запаха, ни ненависти, ни любви.