За едой они молчали, изредка звякала посуда и после каждого такого звука тишина становилась все плотнее. Лог вздохнул, подцепил на вилку консервы.

– Проза жизни, – сказал он. – Эту самую лососину французы, например, делают с вином.

Реплика была неудачной: обоим сразу вспомнился Малан – ныне седьмой справа. Он был белокур, массивен и медлителен, говорил мало, а о женщинах, кажется, и вообще никогда, и был великолепным пилотом.

– Алкоголь в рейсе запрещен, – сказал Силин серьезно, и Лог невольно улыбнулся: боцман, по-видимому, окончательно пришел в норму.

– Не станем уточнять, – произнес он, вытер губы и отодвинул тарелку. – Теперь сорок минут отдыха. Не знаю, как ты, а мне хотелось бы провести их в одиночестве.

Силин пожал плечами, но не стал возражать.

– Схожу наверх, – сказал он.

– А я посижу здесь.

Силин отнес посуду на камбуз и сунул в мойку, потом направился на самый верх – в ходовую рубку корабля.

Тускнели выключенные экраны, кресла очередной вахты стояли пустые, странно выразительные, ставшие из вещей, предназначенных для человека, самостоятельными предметами, вещами в себе. Разноцветные кнопки, клавиши, ключи виднелись на пульте; сейчас они воспринимались, как детали отделки, их истинное назначение – оживлять корабль, его многочисленные системы и устройства – отошло куда-то, сделалось мифом, легендой, оставшейся от далекого прошлого. Удайся кораблю сесть там, где предполагалось, демонтировать автоматику не пришлось бы: сам корабль и служил бы станцией. Так это было задумано, так осуществлялось ранее в других местах, но астероид внес свои поправки, и теперь после выполнения задачи придется снова разобрать все на полюсе, перенести на руках в корабль и установить на место. Только тогда корабль вновь станет самим собой; сейчас это, если говорить откровенно, был не корабль, и жаргонное обозначение «гроб» казалось точным, как никогда.