Амос тяжело вздохнул — его гнев исчерпал себя. Всякий раз они приходили к этому — и смирялись, страстно желая и сожалея о том, в чем им было отказано.

— Я порой воображаю это себе. Ты и я. Как это могло бы быть для нас.

— Я тоже.

По правде сказать, Патрисия не представляла, сможет ли стать хорошей супругой Амосу. Сделавшись женой бедняка, она должна будет готовить, и сбивать масло, и стирать одежду на ребристой доске — делать всю грязную работу по дому, которой никогда не училась. И Альтея не училась тоже. Каждый день приходили девушки-рабыни, принадлежащие мистеру Бруссарду, чтобы позаботиться о подобных вещах. Порой их презрительные взгляды ранили сильнее, чем надменность белых дам. Они, с волосами, убранными под платки, и сощуренными глазами, поднимали взгляды от работы, словно спрашивая: «И кого, по-твоему, ты обманываешь?»

Как бы они смеялись, если бы она отринула свое благосостояние, чтобы выйти за Амоса. Оно бы того стоило, будь у них с Амосом хоть один шанс.

Она бережно взяла его лицо в ладони, и они вновь поцеловались. Начавшись нежно, ласки их вскоре набрали силу. Амос опрокинул ее на спину, на мягкий ковер опавших листьев магнолии, и его тяжелое тело накрыло ее. Домотканая рубаха парня была распахнута у ворота, и Патрисия сквозь тоненькое платье ощущала тепло кожи.

Они не были любовниками, поскольку Амос имел старомодные воззрения на добродетель. Патрисия, которая не могла себе позволить подобной старомодности, выгнулась и прижалась к нему всем телом так, что он невольно ощутил ее выпуклые груди и упругий живот.

— Если бы ты только была моей женой, — прошептал он куда-то ей в горло. — Как бы я мог любить тебя.

— Ты мог бы любить меня и сейчас, если бы захотел.

Он оттолкнул ее чуть ли не грубо, и его лицо исказилось. Затем он взглянул на нее с отчаянием в глазах.

— Давай убежим. Сегодня же, после приема.

— Амос!

— Мы можем это сделать. — Он вцепился в рукав ее платья. — Для кузнеца везде найдется работа. Все, что нам нужно, это бежать.