Он о чем-то задумывается и хмурит лохматые брови. Они у него со временем стали расти как-то странно. Я только недавно обратил на это внимание. На одной брови волосики все вздыбились вверх, а на другой сползли вниз, и глаза из-за этого почти не видно. Так что все время кажется, что Кузьмич как-то подозрительно или лукаво щурится. Хоть бы он их по утрам причесывал, что ли.

Между тем Кузьмич, хмурясь, неожиданно спрашивает меня:

- Во что она была одета?

Я начинаю подробно описывать сапожки, пальто, шляпу, платье. И тут мне в голову приходит мысль, которую я тут же и высказываю:

- Нет! Она все-таки москвичка, ручаюсь!

- А теперь, знаешь, все так одеваются, - лениво возражает Петя, словно ему уже приелись разговоры о нарядах и модах и он в этом деле давно уже, как говорится, собаку съел.

- Нет, она москвичка, - упрямлюсь я.

Мне трудно объяснить, что меня толкает на такой вывод: красивые, дорогие вещи носят модницы и в других городах. Кроме того, погибшая женщина вовсе не была модницей и вещи ее не такие уж дорогие, но... как бы это сказать? Сочетание их, что ли? Или манера носить? Нет, что-то еще в них было явно московское, очень знакомое. Словом, не могу я этого объяснить.

- Ладно, ждем до завтра, - говорит Кузьмич. - Раз уж по горячим следам сразу раскрыть не удалось. Может, ты и прав. Теперь вот что скажи: ты место, где она свалилась, хорошо осмотрел?

Я давно жду этого вопроса. Еще бы мне не осмотреть то место! Тем более что вчера вечером сыпал снег и следы отпечатались на нем превосходно. А поскольку строители во главе со своим доблестным бригадиром, слава богу, не очень-то утруждали себя с утра работой, то и натоптали они вокруг котлована самую малость. Короче говоря, я довольно легко отыскал то место на высоком земляном отвале, с которого упала вниз, в глубоченный котлован, эта женщина.