— Сколько же повторять — я не знаю, что значит жаль! Да, я жил среди вас, людей, по вашим несносным обычаям, но единственной моей целью остаётся убрать последствия эксперимента. Помнишь, мы в юности шалили и рушили муравейники? Так вот, вы для меня — что муравьи.

Я повернулся и медленно побрёл к выходу.

Сказать, что я был опустошён — значит, не сказать ничего. Весь следующий день я безуспешно пытался с помощью алкоголя заполнить образовавшуюся брешь. Одна лишь мысль о собственной беспомощности настолько крепко укоренилась за прошедшие часы, что у меня никак не хватало силы воли позвонить в головной офис и рассказать о произошедшем. Подумать только — я не могу даже тыкать на нужные кнопочки на таксофоне!

У меня нет ни семьи, ни, как показали последние события, надёжных друзей. Чего же я реально стою? Я не хотел возвращаться на Землю с чувством вины, зная, что не смог помешать уничтожению генофонда Красной планеты. Мог стать героем, но, как всегда, остался никем. Мне оставалось ждать, когда мой бывший друг приведет свой план в действие. Каждую минуту я ждал, что рядом с колонией вот-вот как следует рванёт.

В одно из мгновений просветления я вдруг поднялся из-за барной стойки и зашел в телефонную будку. Со смартфона межпланетные звонки дорого обходятся. По висевшему над аппаратом календарю определил время сегодняшней задержки сигнала. Восемь минут. Снял трубку, оплатил звонок, запросил Землю и принялся набирать номер. Вздохнув, бросил это занятие и повесил трубку. В который раз.

Из оцепенения меня вывел стук по стеклянной двери будки. Анна.

— Даже не думай снова спереть мой бумажник! — Сорвал я на ней накопившуюся злость и, видя её желание уйти, поспешно извинился. Мы сели за столик.

— Видок у тебя не очень. — Заметила она, грустно вздыхая и пытаясь ложкой разрезать комок слипшегося риса с изюмом. — Неприятности на работе?