Там же, на аэродроме, мы ночевали. И одну ночь, и вторую. Горы все сильнее заваливало снегом, видимости не было. Только в понедельник утром удалось вылететь.

В кабине самолета мы разместились у иллюминаторов. Перед каждым из нас лежал планшет. Местоположение всего живого, что удастся заметить внизу, следовало начнем отмечать и точно записывать время, когда это наблюдение сделано.

Картина, которая открывалась сверху, была захватывающе красочна. Среди желто-багряной тайги бело-серыми непривычно плоскими островами расстилались массивы горной тундры. Их контуры мне казались знакомыми и незнакомыми и лежали перед глазами как на ладони. Самолет ходил челноком. Я всматривался, делал отметки, все шло вроде бы хорошо, но, когда после приземления мы сверили записи, случилось нечто ужасное. Оказалось, что все мои наблюдения ни с чьими ни разу не совпадают!

И никто из нас троих не отметил следов, которые вели бы к ущелью.

У посадочной полосы стоял Дмитрий Степанович.

- Сколько часов вы провели в воздухе? - обратился он к командиру самолета.

- Четыре, - ответил тот.

- Каждый час стоит пятьсот двадцать рублей, - бросил Дмитрий Степанович и быстро пошел от нас. Я догнал его.

- Что сказали ученые? Уже есть результат?

- Есть, - ответил он не останавливаясь, - однако не тот, которого все мы ждали.

- Но ведь можно было совсем по-другому испытать эту воду - на какой-то ране, царапине.

- Делали. Пустая затея.

"Уеду, - как заклинание твердил я, глядя в его удаляющуюся спину. - Уеду..."

Эти слова я повторял про себя и сидя в машине, которая увозила нас с аэродрома, и потом, когда уже шел по городу. Как бы отбивался ими от своих недавних радостных мыслей.