— Не крыша, а самая малость! И вот слушаю я все это и думаю — не-ет! Не мальчики там мои рез-вились, совсем не мальчики! А знаешь, кто, Кидж-Кайя, а? Знаешь?

Она благоразумно промолчала.

— То почерк девичий! Женский, знаешь, почерк! Этакий… причудливый. Разве б кому из мальчиков пришло в голову подвесить хозяйку к потолочной балке, чтобы 'все могли полюбоваться ее прелес-тями'? Не спорю, там есть на что поглядеть, не спо-рю! А затаскивать мерина господина аптекаря на крышу и перекрашивать его в зеленый цвет — и доб-ро бы в зеленый — а то в какую-то болотную… тьфу!.. масть! 'Делать с мерина дракона'. Что ж ты ему крылья-то свои не дала, а, Кидж-Кайя? Свои слав-ные крылышки?

Она стояла навытяжку, как то и полагается, ко-гда учиняет тебе разнос начальство, но глядела не на господина капитана — в окно смотрела, где солнца не было уже и в помине. На город с моря шли тучи, серые тучи, плотно набитые холодом, ветром, дож-дями…

Малыш Мартин с минуту смотрел на ее бледный горбоносый профиль. Все считали их любовниками, но если что когда и было — то было и быльем порос-ло… Поднялся бесшумно, едва не достав головой балки, шагнул к Кидж-Кайе, ухватил пятерней за острый подбородок, повернул к себе.

— Что, Кайя? — спросил негромко. — Что с тобой творится?

Она смотрела на него. Не глаза — предрассвет-ный туман, серый, тоскливый и безнадежный, где заплутать и утонуть — раз плюнуть.

— Не знаю, — Кидж-Кайя вновь перевела взгляд на море и небо. Помолчала. — Может, это все ветер… Северный ветер. Потерпи меня. Еще неделю потер-пи.

— Ветер? — Малыш Мартин засопел. — Может, и ветер. А ну как он надолго? Что, если он еще с ме-сяц не сменится? От города тогда что-нибудь оста-нется?

Килж-Кайя дернула твердым плечом. Скрипнула кожа ремней.

— Может быть, — сказала сквозь зубы. — Самая малость.

Малыш вздохнул шумно и ушел на свое место. Сказал оттуда:

— Делом займись. Натаскай новобранцев.