Он шел к моему столику. Скажу - занято, тем более, что Владимир сейчас будет. Но он ничего не спросил. Встал у столика и уставился на меня. Просто стоит и смотрит. Я приняла величественную позу, вспомнив маму в роли королевы Елизаветы. И тогда он раскрыл руки над моей головой. На меня обрушился дождь белых влажных цветов, что крайне отрицательно сказалось на состоянии моего костюма. Падая, цветы перевернули чашку, кофе пролился, и погибли навеки сливочные замшевые туфли.

Я взвилась. Я сгребла холодные стебли и ткнула их в длинную ехидную физиономию. А он перехватил гневную руку и поцеловал, даже чуть укусил, запястье. И это было унижение.

Я бежала по улице и тоненько подвывала от злости. За поворотом уткнулась в необъятную грудь Владимира, и мне пришлось объяснять причины такого моего поведения. Володя ничего не понял да и не пытался. Он прогулял меня по набережной, помог отмыть в фонтане туфли и накормил мороженым. Закончился вечер и вовсе неплохо: я благосклонно выслушала предложение руки и сердца, сказала: "Да" и подумала: "Все!"

Мы шли по темным улицам, осторожно и некрепко целовались. Возле моего дома Владимир принялся исполнять обряд прощания. А меня вдруг окатило колючей волной беспокойства. И неспроста. От светлого пятнистого ствола платана отделилась змеящаяся гибкая тень. Еще не увидев - кто, я поняла он.

Он шел на руках. Тощие ноги в вельветовых эспадрильях смешно торчали из штанин, на щиколотке левой тускло блестела плоская цепочка. Он подошел к нам, шаркнул ладонью по асфальту и грустно сказал: "Добрый вечер!"

Я окаменела. Владимир растерянно посмотрел в серьезное лицо у своих ног и, заикнувшись, ответил: "Добрый..." Они затеяли этакий легкий светский разговор, уместный где угодно, но только не в данной ситуации. Через минуту я уже ненавидела обоих.