А быстро он меня запугал: я летела домой, боясь поднять глаза, боясь снова увидеть эту нескладную фигуру в белесых джинсах. Захлопнула дверь, прислушалась: тихо. Но он оказался упрямым: он мне приснился. В белом фраке и цилиндре, верхом на жирафе.

Утром позвонила Иришка. Она долго и радостно объясняла, как это замечательно - две оборки и кружевная прошва. Я жевала бублик и что-то не могла проснуться.

- Иришка,- наконец удалось мне вставить словечко, - слушай, а в нашем зоопарке жирафы есть?

- Что?

- Жирафы.

- Не знаю. А на кой тебе?

- Хочется. Оно длинношеее и оранжевое.

Иришка перешла на конспиративный шепот:

- Вы что, с Володей поссорились?

- Еще нет.

- А будете?

- Обязательно.

На лестничной площадке сидела очаровательная колли. Она уныло смотрела на меня, явно не одобряя всю эту историю. Она с брезгливым отвращением держала в пасти длинный гибкий стебель, на котором хрустально покачивались колокольчики. Бедная собака. Я забрала у нее цветок, и колли улыбнулась мне благодарно. Потом она убежала.

Над городом - синее до звона небо, и так холодно и чисто, и клены в золоте и кармине. И сыплются, сыплются листья, царапают, скребут небесную твердь, гравируя на ней перистые облака. А на работе у меня горит план третьего квартала, и я сейчас пойду его спасать. Колокольчики пахнут росой и ночью.

В десять часов позвонил Володя и сообщил, что в загсе с двух до трех перерыв. Очень приятно. Пусть перерываются.

После обеда шеф собрал совещание. Все отчаянно скучали и смотрели в окно, где в ультрамарине неба купался алый хвостатый змей. Потом змей резко дернулся и спланировал в парк. И под окном грянула серенада.

Шеф замер. Потом солидно откашлялся, надел очки и двинулся к окну. На асфальте сидели трубадуры проспектов, они же менестрели подворотен. Две гитары, скрипка, сакс - кошачий концерт! Моя знакомая колли сидела рядом с трубадурами и страдальчески морщила нос. Наши бравые сотруднички висели на подоконниках.