Хмыкнув, он сунул в вино палец и поболтал им; словно по крошечному озеру разбежались круги, поколебав изображение девушки – губки ее обиженно изогнулись, а брови дрогнули; в ответ и Конан нахмурил брови, потом запустил в чашу всю руку и достал медальон.

– Что ты делаешь, Конан? – с любопытством склонилась к нему Алма.

Она подошла неслышно, мягкими шагами, положила тонкую, необычно бледную для туранской девушки руку на его могучее плечо. Киммериец широко улыбнулся ей, из чего она незамедлительно заключила, что он уже порядком набрался: обыкновенно Конан лишь ухмылялся криво, и ухмылкой сей выражал всю гамму чувств – от гнева до удовлетворения или радости.

На миг Алма ощутила легкий укол недовольства, но сразу опомнилась. Конан не любил оправдываться, а она не любила всего того, чего не любил он, потому и улыбнулась ему ласково, присела на край высокого табурета.

– Так жаль, Конан…

– Чего еще жаль? – проворчал он, любуясь ее волнистыми, черными с медным отливом волосами.

– Я не могу быть с тобой столько, сколько хочу. Нынче ночью в доме высокие гости, я должна принимать их…

– Кром… А я-то думал, мы пойдем в «Маленькую плутовку»…

Он подхватил ее и усадил к себе на колени, боковым зрением отмечая взгляды, устремленные со всех сторон на его красавицу. Пожалуй, даже тут, в «Слезах бедняжки Манхи», таких не видали. Да и разве могли сравниться с нежной, хрупкой, будто воздушной Алмой здешние толстозадые, хотя и румяные девицы?

Конан удовлетворенно икнул, с вожделением вдыхая легкий аромат розы и чистоты, исходящий от девушки, затем смачно чмокнул ее в уголок рта и усадил обратно на табурет.

Алма незаметно вздохнула. Увы, любимый не отличался хорошими манерами, к коим так привыкла она в своем доме. Видели бы ее сейчас родители рядом с ним… Девушка попробовала взглянуть на Конана глазами отца и матери, ясно представила себе их вытянутые лица и не смогла сдержать улыбку.