Взяла досада. Германец, он перед ним, за спиралями, и ничего, не стреляет, а эти... Он выругался, полегчало - обманно, на куцый щенячий хвост, но он воспользовался и этой малостью, пригнувшись, перебежал под защиту кустов, хотя, наверное, тех сдуло, на выстрел вот-вот придет кто из офицеров, стреляли нынче редко, затишье, но опаска лишней не бывает, особенно здесь.
Пролежал он недолго, может, совсем недолго.
- Ты чего лежишь, Евтюхов? Никак, ранили?
- Так точно, ваше благородие, - вот тут-то боль и показалась: зацепила, дернула и поволокла. Он закусил губу, пытаясь ее обороть, да толку...
Подпоручик был не один, вместе с ним трое солдат. Дозорные.
- Ты того... Терпи. Сейчас в лазарет доставим, тут близко, приговаривал один, из соседней роты, Гаврилов, что ли, перевязывая поверх гимнастерки серым полевым бинтом. Он терпел, куда ж деваться, да еще подпоручик облегчительный укол сам сделал, из собственной офицерской аптечки, не пожалел, про уколы эти много слухов ходили, он думал - врут все, болтают, но помогло почти сразу - боль закрылась, угасла.
- Вот тебе и германец, - офицер спрятал аптечку, посмотрел в сторону спиралей. - Не трогаем их, а они...
Ефрейтор хотел было сказать, что германец тут не причем, но опомнился: одно дело - от врага пострадать, совсем другое - от своих. Ничего, с этими он сам посчитается, понадобиться пособить - есть кому. За дружка своего, самострельщика, поквитаться хотят, ладно, ждите.
- Ты, Гаврилов, доведи его до лазарета, видишь, сам он не дойдет, - скомандовал прапорщик.
Путь помнился плохо, остался разве что запах нового порошка от вшей, которым Гаврилов обсыпался знатно. Ефрейтор же порошка этого не переносил, начинало зудиться, покрываться волдырями тело, и ему специально разрешили раз в неделю ходить в баню соседнего полка, где работала вошебойка.