Поначалу боль казалась пустячной, гораздо больше его обеспокоило - кто? Кто стрельнул в спину? Бердников, Сашка Коленьков, Азаров? Каждый ненавидел его люто, как, впрочем, и он их.

Ефрейтор привалился боком к дереву, неловко, левой рукой начал ощупывать себя. Лишь с третьего раза ладонь окрасилась кровью, где-то у лопатки. А спереди ничего не было. Застряла внутри.

Взяла досада. Германец, он перед ним, за спиралями, и ничего, не стреляет, а эти… Он выругался, полегчало - обманно, на куцый щенячий хвост, но он воспользовался и этой малостью, пригнувшись, перебежал под защиту кустов, хотя, наверное, тех сдуло, на выстрел вот-вот придет кто из офицеров, стреляли нынче редко, затишье, но опаска лишней не бывает, особенно здесь.

Пролежал он недолго, может, совсем недолго.

- Ты чего лежишь, Евтюхов? Никак, ранили?

- Так точно, ваше благородие, - вот тут-то боль и показалась: зацепила, дернула и поволокла. Он закусил губу, пытаясь ее обороть, да толку…

Подпоручик был не один, вместе с ним трое солдат. Дозорные.

- Ты того… Терпи. Сейчас в лазарет доставим, тут близко, - приговаривал один, из соседней роты, Гаврилов, что ли, перевязывая поверх гимнастерки серым полевым бинтом. Он терпел, куда ж деваться, да еще подпоручик облегчительный укол сам сделал, из собственной офицерской аптечки, не пожалел, про уколы эти много слухов ходили, он думал - врут все, болтают, но помогло почти сразу - боль закрылась, угасла.

- Вот тебе и германец, - офицер спрятал аптечку, посмотрел в сторону спиралей. - Не трогаем их, а они…

Ефрейтор хотел было сказать, что германец тут не причем, но опомнился: одно дело - от врага пострадать, совсем другое - от своих. Ничего, с этими он сам посчитается, понадобиться пособить - есть кому. За дружка своего, самострельщика, поквитаться хотят, ладно, ждите.