Выбор пал на самого мудрого – научного руководителя экспедиции Солона. Он должен был сопровождать сменяющиеся поколения, пока они не создадут прочную базу из полученных знаний и накопленного опыта. Первый раз он лизнул камешек, когда родился его третий ребенок, второй раз – когда этот ребенок умер глубоким стариком…
И вот Солон валяется на вонючих, прогнивших шкурах, дрожа от сырости, струящейся с каменных стен пещеры. В удушливом мраке храпят сытые, грязные дикари – тысяча шестьсот восьмидесятое поколение могучих космонавтов. Когда же, когда это началось?
Память не подвластна человеку. Прихотливо и своенравно, подчиняясь причудливым переплетениям ассоциаций, выгребает она из своих кладовых то, чему лучше быть навек похороненным, и предъявляет как грозный счет. Перед мысленным взором Солона вдруг встали белые, изгибающиеся на ветру столбы дыма над погребальными кострами. На фоне неподвижных деревьев они казались пальцами гигантской руки, в отчаянии царапающими небо. Дымок за дымком в багровой топи заката. Это умирали товарищи. Их не могли, по обычаю, расщепить на атомы в дезинтеграционных камерах, их просто сжигали. И с каждым костром между Солоном и еще живущими, будто кирпич за кирпичом, возводилась невидимая стена отчуждения. Не все его решения были одобрены, и чем меньше единомышленников оставалось, тем более сомневались остальные в правильности выбранного пути. Солон подавлял все сомнения, хотя не раз и в его сердце закрадывался страх перед будущим и зависть к тем, чей пепел развеяли над планетой. Им выпал легкий путь: они умирали с надеждой. А он крепился, продолжая периодически слизывать капли с голубых камешков, пока они, один за другим, уменьшаясь в размерах, не исчезали в его руках. Он не жил, он существовал во имя долга.
Память сделала еще один зигзаг. Погребальные дымки переплелись, сгустились, и из них выступило лицо – угловатое, почти лишенное лба и подбородка, с выпирающими скулами и приплюснутым носом, лицо, будто вырубленное неумелым каменотесом. Оно надвинулось на Солона, и он судорожно откинулся назад, вжался в стену. Но даже боль от острых камней, вонзившихся в тело, не прогнала страшное видение.