Священник бросил четки на стол. Он посмотрел на Джона и опустил на колени дрожавшие руки.

— Мы братья?

Он говорил немного гнусаво. Возможно, у него был сломан нос.

— Не знаю, — подавив тошноту, ответил Джон. — Я всю жизнь считал себя единственным ребенком в семье.

— Как и я, — кивнув, произнес священник.

— Мы четверяшки, — добавил толстяк.

Дверь снова открылась. В комнату вошли еще двое мужчин. Пока охрана задвигала засов, один из них прокричал, что он был уважаемой персоной и что кое-кому придется ответить за этот произвол, если его, черт возьми, сейчас же не отпустят. Он заколотил кулаком по металлической двери.

Другой мужчина выглядел таким же худощавым, как Джон. Он был одет в тонкий свитер и джинсы. Редкие волосы и узкие плечи придавали ему невероятное сходство со священником, который сидел за столом, хотя их вес отличался на дюжину фунтов. Мужчина с ужасом отвернулся от кричавшего спутника и осмотрел людей, собравшихся в комнате. Его глаза расширились. Он взглянул на Джона и открыл рот, желая что-то сказать. Но Джон покачал головой: «Я не знаю, что ответить тебе, парень».

Его спутник, устав стучать в дверь кулаком, повернулся к ним. Своим видом он напоминал политика. Каштановые подкрашенные волосы, костюм от «Брукс бразерс», накрахмаленный воротничок рубашки и дорогой блестящий галстук. Он осмотрел коллег по плену, и его лицо побледнело.

— Долбодуры! — воскликнул он.

Внезапно мужчина, стоявший рядом с ним — тот самый, который имел разительное сходство со священником, — упал в обморок. Политик посмотрел на его обмякшее тело, затем перевел взгляд на Джона и испуганно съежился. Он снова повернулся к двери и начал колотить по ней ногами и руками.