Три прождал с минуту, но и теперь, когда нужно было и, главное, можно было бежать, златка оставалась неподвижной. Веткой туи Гри разогнал муравьев, поднял златку, еще раз согнул и разогнул ворсистые ее лапки, приоткрыл хитиновые надкрылья и, ощупав крыльца, положил в карман.

Солнечные лучи были по-прежнему ярки, но все они норовили прижаться к земле, и угол между ними и землей составлял уже едва ли тридцать градусов. Гри знал, теперь они, эти лучи, будут никнуть к земле со все увеличивающейся скоростью и часа через два сникнут вовсе, как поваленные деревья; после пяти вечера мартовское солнце садится быстро.

Набив карманы шишками туи, Гри вышел на галечную дорогу. Минут через двадцать у дорожного знака Гри свернул налево по указателю "Станция Акватория".

Домой Гри вернулся к шести часам. Двери были раскрыты настежь, Гри обошел все четыре комнаты - в квартире никого не было. Включив телефонного секретаря, Гри услышал голос Энны Андреевны: "Ваш сын сегодня не явился в школу. Прошу сообщить причины".

Странно, подумал Гри: о том, что мне известно до мельчайшей подробности, оказывается, ничего не знают ни папа, ни мама, ни Энна Андреевна, про которую Лана говорит, что она знает все на свете.

Выложив шишки на стол, Гри вынул златку. В сумерках она отсвечивала золотисто-зелеными пятнами с матовыми краями. Гри включил настольную лампу - появились фиолетовые тона, которых прежде не было. Гри положил златку на спину и прижал ее брюшко карандашом: брюшко было мягкое. У дохлых часа уже через два-три оно стекленеет и становится хрупким, скрипучим. Но, может, прошло все-таки слишком мало времени и поэтому златка еще не задубела?

Повседневная посуда хранилась в столовой, хрустальная - в маминой комнате, в эллипсоидной горке.