- О, - поднял палец старик, - самокритичность. Дин Григорьевич, - да, но самобичевание - нет. Нет!

Гри остановился у стола посреди комнаты. Папа стоял у окна.

- Садись, - приказал Гор Максович, кладя Гри на голову руку. - Расскажи, как ты провел вчерашний свой день. Сначала расскажи устно, а потом письменно - на этих вот бумаженциях.

- А кому рассказывать? - спросил Гри.

- Никому, - поднял старик плечи. - Если, конечно, не считать, что ты сам можешь быть своим слушателем. Отец, наверное, рассказывал тебе фабио о старичке чудачке, который разговаривал с самим собой на улице, "Папаша, - обратился к старичку один заботливый юноша, - что это вы сами с собою разговариваете?" - "Э, юноша, - ответил ему старичок, - приятно, знаете, поговорить с умным человеком". Ну, за работу, Гри, - неожиданно строго приказал Гор Максович.

Папа и Гор Максович вышли - Гри остался один. Сначала его занимали мысли о веселом старичке, потом о папе, который, оказывается, придумал эту машину - Элу Большого, потом о собрании в классе, о разбитом хрустальном бокале и, наконец, о вчерашнем утре, когда было так же много солнца, как нынче. Гри щелкнул языком, пытаясь воспроизвести голос Део, но получилось не очень похоже, потому что не было скрипа - жесткого скрипа туго отворяющейся двери.

Теперь Гри готов был приступить к заданию, но что-то нелепое было в том, что надо рассказывать себе о себе же. В самом деле, что мог он рассказать себе такое, чего бы прежде не знал? Ведь это сам он все видел, сам он все слышал, передумал и дважды уже пересказал - сначала папе, потом ребятам в классе.

В комнате было очень тихо, и здешнюю тишину можно было слушать, как ту, которая была в роще. Гри прислушался - в Элу Большом что-то монотонно потрескивало и через каждые пятнадцать секунд щелкало, вроде резак отсекал пересохшую хитиновую пленку.