Лишь в редкий день с севера прилетал чистый ветерок, но испарения самого Низовья были таковы, что его никто не ощущал, а меньше всего Мамаша Беко, под чьим началом находилась единственная в округе таверна. Она продавала готовившуюся на заднем дворе таверны брагу, и о том, что входило или попадало в ее состав, не рисковали спрашивать даже жители Низовья, которые платили, торговались, а иногда в темном лабиринте кривых улочек дрались и гибли из-за этой бурды. Брага давала возможность забыться и не думать о прихоти судьбы, которая расположила дворцы знати на другом берегу реки, отделявшей чистилище от сопутствовавшего ему ада.

Неудивительно, что зал таверны и близлежащая аллея были заполнены людьми и пропитаны тошнотворным запахом, исходившим от немытых тел завсегдатаев, расположившихся на обломках мебели, разбросанных там и сям по коврикам, которые никогда не мылись и были накиданы друг на друга, чтобы прикрыть дыры. Днем свет лился из окна и двери, а по ночам чадящая одинокая лампа освещала размытые очертания бражников, мебели и мусора. В дальней комнате стоял иной запах, делавший невыносимым миазмы центрального зала. Комната и угнездившийся в ней смертоносный порок составляли еще одно занятие Мамаши Беко.

Хозяйка, подобно огромному торговому судну, скользила среди бушующего пьяного водоворота, поднося страждущим желанное зелье. Толстыми красными ручищами разносила кружки и облупившиеся чаши с брагой эта гороподобная женщина в потерявшем цвет халате, с немыслимо закрученными сальными волосами, которые выбивались из-под повязки и потными прядями спадали на лоб и щеки. Мамаша Беко легко могла поднять полный бочонок с элем и выбросить наружу пьяного. Фигура этой женщины с глубоко посаженными неподвижными глазами, сжатыми челюстями и затерявшимся в складках лица ртом стала привычной и почти легендарной для Низовья.