Они косили по очереди, пока совсем не высохла трава, ворошили сено, пили из кринки теплое парное молоко, долго купались, плавая наперегонки. Василий уплыл на другой берег, выбрался на обрыв, помахал оттуда рукой и вдруг крикнул восторженно и призывно:

— Машенька-а!

Маша задохнулась от этого зова, точно такого же, как ночью, безоглядно кинулась в воду, но, проплыв немного, испугалась, что не переплывет реку, и вернулась.

Василий долго лежал в траве на том берегу, и Маша, соскучившись в одиночестве, принялась звать его. Но он не откликался, видно, уснул. Тогда Маша забралась в шалаш, такой удобный и просторный, полный мягкого сена. Разлеглась, собираясь поспать. Но тут пришел Василий и сказал то, чего Маша никак не ожидала.

— Милая Маша, — сказал он, — извини меня, но нельзя тебе здесь быть.

— А я не боюсь, — стеснительно засмеялась она, по-своему поняв его слова. — Я верю тебе.

— Не в этом дело…

И тут она решилась:

— Это потому, что дед говорил, будто ты не один?

— Шутил он.

— Тогда я тебе не помешаю.

— Помешаешь.

— А давеча говорил: помогу.

— Вообще. Вообще ты мне очень помогаешь.

— Ясно. Помогаю, так сказать, теоретически.

— Молодая ты, Маша, тебе меня не понять.

— Конечно, я же дурочка.

— Не сердись. Потом я тебе попытаюсь все разобъяснить. А сейчас ступай.

Маша выползала из шалаша нехотя, вершок за вершком, словно ожидала, что он вот-вот остановит ее. Сошла вниз, к реке, и побрела по берегу с незнакомой горечью в душе.

Василий видел все это, и ему было до слез жаль ее. Но что он мог поделать? Ему надо было остаться одному в этот час, чтобы отвлечься от всего настоящего, целиком, мыслями и чувствами, уйти в другое время, представить себя более молодым, здоровым, нетерпеливым, таким, каким он был тридцать лет назад.