Впрочем, я нечасто приглашал их наверх, так что большого значения это не имело. В конце концов тут вам не мансарда какого-нибудь повесы, а уютная квартира с удобствами.

В нее-то я и поднялся. Зажег свет на кухне, потом щелкнул выключателем на лестничной площадке, погасив освещение в подсобке, закрыл дверь на лестницу и повернул ключ, оставив его в замочной скважине, дабы задержать бандитов, если им придет в голову вскрывать замок отмычкой. Хотя с чего бы им орудовать отмычкой, когда можно попросту разбить замок пулей?

Ну-с, что теперь? Ага! Я со всех ног бросился в прихожую, где стоял телефон. В квартире, по обыкновению, царил беспорядок: постель не заправлена, весь пол завален журналами, дверь из спальни в ванную – настежь, и это просто безобразие: повсюду валяются трусы, носки и майки. Словом, обычный срач, который я вечно клянусь самому себе разгрести при первом удобном случае и все никак не разгребу. Однако сегодня, понятное дело, я не думал о беспорядке и даже не заметил его, а просто ворвался в гостиную, включая все светильники, какие попадались на пути, и быстро позвонил дяде Элу в его манхэттенскую квартиру на Восточной 67-й улице.

Понадобилось семь звонков, я считал. Мой дядя Эл, известное дело, закипает от ярости. Еще бы – в такой-то час! Но даже он наверняка согласится, что у меня есть причины звонить.

Наконец он ответил. Я узнал его голос, сонный и раздраженный:

– ...ло? Что? Кто, черт возьми?

– Дядя Эл, – сказал я, – это я, Чарли.

Он мигом пробудился к жизни и стал безупречно вежлив.

– Альберта Гэтлинга нет дома.

– Дядя Эл, – твердил я свое. – Вы что, не слышите меня? Это я, ваш племянник Чарли Пул.

– Альберта Гэтлинга нет дома. Он уехал из города.