Учитель немного поколебался и украдкой расстегнул еще одну пуговицу на своей белой полотняной рубашке. Расстегивать дальше уже не позволяли правила поведения в обществе. Рубашку очень хотелось снять совсем, но на экзамене об этом нечего было и думать. За спиной продолжался монотонный, словно резиновый, ответ. Послушав еще немного, Серафим Валентинович мягким голосом сказал: "Хорошо!" - и клетчатым носовым платком вытер лоб.

Одно из оконных стекол преломляло солнечные лучи хуже, чем все остальные. Серафим Валентинович вдруг увидел в нем свое отражение толстенький, маленький и кругленький человек в белой рубашке и в белых полотняных брюках, сидя за кафедрой, совершенно изнывал от жары. По лицу человека, мешая видеть как следует, струились противные ручейки пота. Весь внешний вид был далек от должной экзаменационной строгости и торжественности. Учитель вздохнул, вывел в ведомости очередную четверку и, сделав усилие, повернулся назад.

Справа и в центре доски дела шли именно так, как и должны были идти: Лариса Свечникова и Аркаша Исаченков, твердые четверочники, бойко стучали по доске кусочками мела, возводя на ней именно те физические построения, которые можно было оценить твердыми четверками. За Ларису и Аркашу беспокоиться не было никаких причин. В левой части готовился к ответу Витя Сайкин, ученик, в физике ненадежный и способный преподнести на экзамене любой неприятный сюрприз. Серафим Валентинович безрадостно пригляделся и пожал плечами. Витя Сайкин успел уже исписать две трети своей части доски, почему-то опередив и Ларису, и Аркашу. Насколько можно было оценить с первого взгляда, ошибок на доске еще не было. Учитель снова отвернулся к классу и, изнывая, украдкой стал вытаскивать под столом ноги из ботинок. Словно съежившиеся от жары, ботинки казались орудием утонченной пытки, окончательным результатом долгих экспериментов святой инквизиции.