А что? Он вернется на Курский, поставит где-нибудь машину, купит билет на ближайший же поезд и махнет в Ростов-на-Дону. Прямо сей­час. На уик-энд. Почему бы нет? Жене позво­нит, наплетет чего-нибудь.

– …верхняя полка. Отправление в 18.45, при­бытие в 14.32, –совершенно убитым голосом сообщила кассирша. – Берете?

– Беру.

Сердце оглушительно стучало в ушах, часты­ми счастливыми судорогами толкалось в горле, нетерпеливо подергивало за кончики пальцев. Дима рывком закатал рукав, чтобы взглянуть на часы, неловко толкнул кого-то в очереди.

Часов на руке не было. Денег тоже: кошелек бесследно исчез из внутреннего кармана курт­ки. И ручка. Чуть не плача, Дима развернул билет с телефоном Рыжей: “123456. Придурок”.

– Мужчина, вы берете билет? – взвыла кас­сирша.

Дима молча отошел от кассы.

У нее никогда не было ни прыщей, ни уши­бов, ни царапин, ни аллергической сыпи.

От нее никогда не пахло потом. Или вообще чем-то человеческим. Только лаком, или жид­костью для снятия лака, или шампунем, дезо­дорантом, стиральным порошком, кремом, ге­лем. Средством для мытья посуды. “Орбитом” без сахара. Иногда даже резиной. Иногда даже палеными проводами. Но не потом. Не поно­шенной женской домашней кофтой.

От новой одежды она забывала отпарывать ценники и ярлычки. Так и ходила неделями, пока Дима не сдирал их раздраженно сам.

Что его жена и тесть – не жулики, Дима по­нял уже после нескольких дней семейной жиз­ни. Потом появились другие версии – оборот­ни, роботы, инопланетяне, – но тоже были от­вергнуты.

Родственники отбрасывали совершенно нор­мальную, темно-серую тень. Дима был вынуж­ден это признать: проверял много раз.

И, кажется, на их телах не было подходящих отверстий, куда можно было бы вставить ключик.

Но о чем они шептались, когда он был в дру­гой комнате, Дима не знал.