– Я вас слушаю, – мрачно сказала туша и уг­рожающе почесала шерсть на груди, под поло­сатой тканью. Дима аккуратно заглянул туше за спину, в дверной проем. Незнакомые обои с фиолетовыми ромбиками.

Только после того, как алкоголик Гриша заве­рил Диму, что год назад завязал, и попросил “ему не тыкать”; после того, как Дима безрезультатно сходил по всем известным ему адресам и столь же безрезультатно позвонил по всем известным телефонам, – только после этого Дима пришел в милицию и заявил, что у него пропала жена.

– Да какая у тебя, на хуй, жена? – монотонно повторил потный усатый мент.

– Где твоя регистрация? Кто тебя нанял рас­клеивать эти объявления? – Второй мент, лы­сый, с густыми черными бровями, аккуратно выложил перед Димой его паспорт с ростов­ской пропиской и знакомое “Вам не с кем поде­литься проблемами? Вас посещают страшные фантазии? Вы не тот человек…”.

– Из-за тебя, сука, женщину изнасиловали! – взревел усатый и швырнул поверх объявления фотографию. На фотографии красовалась, вся в синяках и ушибах, дама, которая хотела воспи­тать дога.

Били долго, до вечера, но в итоге все-таки отпустили. Полуживой, Дима добрался до Кур­ского вокзала и купил билет в Ростов-на-Дону.

– Ну вот и папа вернулся, – сказала Катя и сунула Диме в руки визжащий, дрыгающийся сверток. – А что так долго? Очередь была? И что у тебя с лицом?

Миттель равнодушно обнюхал Димину шта­нину. Сверток неожиданно замолчал. Малень­кое красное лицо судорожно сморщилось, по­том разгладилось, и на Диму без всякого выра­жения уставились воспаленные равнодушные глаза.

– А у нас – диатез, – сообщила Катя. – Ужи­нать будешь?

Ночью Дима долго ворочался на узкой кро­вати. С отвращением упирался лбом в чужое, с резким запахом чужого пота, Катино плечо. Наконец устроился, ровно задышал.

Во сне он увидел Лизу. Худую, длинноногую, грустную, бледную. В руках у нее был аккурат­но завернутый в детское одеяльце игрушечный младенец. Неподвижный резиновый пупс с вос­ковым лицом и красными кругляшами щек.